Газета «Вестник»
Архив

№ 38 (562)
28 сентября 2001


Заголовки в формате RSS

Журналисты в Чечне: полный сюрреализм


Ульяновский журналист Вячеслав Прунов провел шестнадцать дней в Чечне в качестве штатного корреспондента НТВ. Сегодня он делится впечатлениями о командировке с читателями «Вестника».


— Слава, как ты воспринял известие о том, что едешь в Чечню?
— Не могу сказать, что спокойно. Во-первых, у меня нет опыта работы в горячей точке, во-вторых, ехал с двумя московскими съемочными группами. Плюс к ним три «флайэуэйщика» — это люди, обеспечивающие прямое включение и перегон материала. Для меня это было ново, поэтому я немножко мандражировал.
С другой стороны, и родители с супругой переживали.
— Как готовился к командировке?
— Сначала обошел всех знакомых, которые там воевали, и постарался получить как можно более точную информацию о том, что там реально происходит. Их советы потом здорово пригодились.
— Итак, ты приехал…
— Журналисты, работающие в Чечне, живут на укрепленной военной базе в Ханкале, в двух-трех километрах от Грозного. Базу со всех сторон защищают передовые отряды, заставы, минные поля. Там сосредоточены командования всех сил, которые принимают участие в антитеррористической операции. В Ханкале размещены несколько батарей САУ, спецподразделения, охраняющие главнокомандующего, мощный вертолетный полк, 42-я дивизия внутренних войск, 56-й полк ВДВ и т.д.
Ханкалу сами военные в шутку называют столицей Чечни. Если здесь кого-то и стоит опасаться, то только своих — российских солдат и офицеров.
— В смысле?
— Ну, знаешь, все-таки война есть война. Здесь оружие, боевая техника, гранаты, мины… И все это в самый неподходящий момент, по неосторожности может выстрелить.
— Что оказалось для тебя самым трудным?
— Умышленно или нет, но там все так устроено, что журналист не имеет доступа к достоверной информации о том, что происходит в Чечне. Чечня для нас, для обывателей представляет собой гигантскую черную информационную яму. Я это говорю совершенно ответственно, потому что был там как репортер. Зачастую сообщения противоречат друг другу, и информацию о том, что произошло на самом деле, получить практически невозможно.
— А как насчет того, чтобы выехать на место и поговорить с военными, увидеть собственными глазами?
— Объясняю, как реально журналисты работают в Чечне. Рано утром в пресс-центре группировки якобы аккумулируется какая-то информация о том, что произошло за прошедшие сутки, за ночь. На самом деле она там не аккумулируется, и офицеры пресс-службы не располагают реальной информацией. Наутро мы просто не знаем о том, что происходит. В Ханкале нет телефонной связи. Ты можешь связаться с нужным командиром только по военной спецсвязи. Для того, чтобы это сделать, нужно пройти около километра до пресс-службы и попросить, чтобы тебя соединили. Скорее всего, командира на месте не окажется и получить информацию напрямую не удастся.
— Откуда же в СМИ поступает информация?
— Реально ее могут дать три человека: командующий объединенной группировкой, представитель пресс-службы ФСБ и представитель пресс-службы ВВ и МВД. Только они могут делать заявления, которые касаются их ведомств.
Что касается бесед с солдатами в окопах, это невозможно. Любое твое передвижение по Чечне регламентировано. Куда бы ты ни пошел, обязательно наткнешься на блок-пост, где часовой тебя спросит: «Родной мой, документы твои где?» Потом он докладывает командиру, который в лучшем случае выйдет, а в худшем — нет.
Пресс-служба правительства Чечни очень активна, ее интерес понятен — показать, что в республике нет войны и идет нормальная, мирная жизнь. Они часто приезжают на обычной «газельке» под прикрытием двух собровцев и говорят: «Ребятки, не хотите съездить в Грозный?» Понимая, что в случае обстрела или подрыва на фугасе от этой «газельки» ничего не останется, тем не менее все выезжают. Не хочу сказать, что это геройский поступок, но для того, чтобы выехать из Ханкалы, нужно определенное мужество. На чем бы ни ехал — на легковушке или с колонной — риск остается. Если едешь на бронетранспортере, постоянно мучительно выбираешь — куда сесть. Сядешь внутрь, подорвешься — тебя осколками посечет или ноги оторвет. Наверху — при возможном обстреле сразу накроет. И все равно при любой возможности журналисты выезжают.
Кстати, существуют правила аккредитации, по которым журналисту практически ничего нельзя. Нельзя выезжать без согласования с пресс-службой из Ханкалы. Нельзя указывать в репортажах номера частей, их расположение, маршруты, какую боевую задачу они выполняют, фамилии командиров и так далее. Если работать строго по аккредитации, что-то сделать вообще невозможно.
У меня сложилось впечатление, что командование объединенной группировки работает не как часы, не как хорошо отлаженный механизм. Я даже установил личный рекорд, когда на протяжении пятнадцати дней добивался съемки боевой штурмовки с вертолета МИ-24. Четыре дня я просил об этом лично командующего Баранова. И еще десять дней начальник армейской авиации Риф Раисович устрясал этот вопрос с Барановым. Командующий дает мне добро, а Риф Раисович говорит: «Баранов должен мне лично позвонить». Таким образом перед журналистом встает абсолютно невыполнимая задача — взять за руку командующего объединенной группировкой, взять за руку начальника армейской авиации, свести их и объяснить, кто что должен делать.
— Слава, а отношение одинаковое ко всем каналам и информагентствам?
— Предпочтение отдается РТР, как правило. С одной стороны, видна роль Добродеева, который лично звонит Баранову и просит, чтобы его съемочную группу куда-то взяли. С другой — есть установка, что РТР — государственный канал. РТРовцев брали туда, куда не брали остальных, они имели эксклюзив, например, в Веденском ущелье или где-то еще.
Есть возможность плюнуть на все запреты и на свой страх и риск выезжать куда-то. Так делал Леша Бархатов с первого канала, 22-летний студент журфака МГУ. Поскольку его отец — известный полевой корреспондент, ему тоже хотелось как-то себя проявить, попасть в какую-нибудь переделку. И попадал аж дважды. Один раз его группа оказалась в настоящем бою, а во второй раз они с военными нарвались на засаду. Сняли такие кадры, лежа под гусеницами танка, что просто художественный фильм.
— Повезло, конечно, парню…
— Знаешь, опытные журналисты считают, что снимать реальные бои — не дело репортера. Во-первых, это опасно, и ты рискуешь, помимо собственной, еще и жизнями оператора и звукооператора. Во-вторых, заснятый бой — это просто картинка, но не реальная информация.
— Слава, а что говорят сами чеченцы? Кто для них русские — оккупанты или осободители?
— Все это есть. Мы снимали сюжет о чеченской жатве. Им приходилось работать на полях, по которым стреляли и на которых лежали мины. Чеченцы говорят, что мины забрасывают на поля российские вертолеты. Более того, они боятся собираться на полях в кучки, потому что считают, что федералы, если заметят, сразу обстреляют. Так что во всем они обвиняют федералов, ни о каких бандитах не знают, ни о каких террористах не слышали.
Я видел реальных крестьян, трактористов, тружеников. Видел шестилетнего мальчишку, который управляет трактором и на ходу его ремонтирует.
Вообще у меня сложилось впечатление, что со стороны боевиков происходящее — это в какой-то степени национально-освободительное восстание, в какой-то — партизанская война, а в какой-то — коммерческая деятельность. Для чеченца гораздо проще за $200 взять у полевого командира фугас, закопать его на дороге и подорвать наш БТР. А потом сказать, что он мирный дехканин, нежели как-то по-другому зарабатывать деньги. На эти $200 его семья будет жить полгода…
— Расскажи про быт журналистов в Чечне.
— Ханкала — это железнодорожная станция, бывший дачный поселок. Выжженная солнцем пустыня с глиняной почвой. Объединенная группировка располагается метрах в 600–800 от железной дороги. На ж/д ветке стоят два плацкартных вагона, в которых живут журналисты. Все размещается на полках — и монтажные комплексы, и еда, и прочее. НТВшники и РТРовцы обитают рядом в сарайчиках — представь армейский блиндаж во время войны. Вода привозная, обеззараженная, но пить все равно нельзя — мы пропускали ее через специальные фильтры, а потом кипятили. Питание там, естественно, не организовано. В Москве закупаются хорошие сублимированные продукты — командировочных вполне хватает. Особо времени на еду нет, потому что постоянно идет подготовка репортажей и включения.
Вообще там сюрреализм полнейший. Представляешь, какая-нибудь сырокопченая колбаса по 200–300 рублей за кг, супердорогие импортные гигиенические салфетки или еще что-то супер-пупер — и вместе с тем неструганые доски, грязь, вонь, походные нужники. И толстенный слой пыли на всем этом.
Очень смешно иногда проходят прямые включения. Как оказалось, с технической точки зрения это очень легко. У меня был момент, когда за пять минут до включения меня огорошили тем, что надо выходить в эфир. Получилась полная импровизация.
Летом в Ханкале жарко, а поскольку коллектив в основном мужской, ходят все или в шортах, или в нижнем белье. Забавно смотреть, как кто-нибудь из журналистов, в том числе известных, с серьезным лицом вещает что-то в прямом эфире, находясь при этом в трусах.
Над Ханкалой постоянно курсируют вертолеты, засыпаешь под их рев. Если ночью разведка заметит, что кто-то подкрадывается к Ханкале, военные открывают ураганный огонь — сначала из крупнокалиберных пулеметов, потом из артиллерийских установок. Все это происходит над вагончиками, где живут журналисты. В общем, спокойной ночи, малыши!
— Слава, а что за история с подаренной тебе гранатой?
— Ну, на войне мало впечатлений, особенно если не принимаешь участия в боевых действиях. Чтобы как-то разнообразить жизнь, солдаты и офицеры приходят пообщаться с журналистами, у которых, к тому же, есть возможность связи с внешним миром. И от журналистов можно позвонить домой, что крайне важно.
Один собровец ужасно удивился, что репортерам не выдают никакого оружия и хотел подарить мне автомат. Я отказался, но он, уходя, решил оставить две гранаты — наступательную и боевую. Пришлось долго объяснять, что я не смогу ни хранить их, ни воспользоваться ими. Собровец жутко расстроился, но гранаты забрал.
Кстати, из разговоров с военными складывается другая картина о Чечне. Выяснилось, что самые главные данные — это информация о потерях. Имея ее, можно предположить, насколько все серьезно. Хирурги и реаниматоры Ханкалинского госпиталя называют одну и ту же цифру: 5–6 погибших и 10–15 раненых каждый день, независимо от интенсивности боевых действий.

Марина Михайлова

 Следующая статья
Архив
Ульяновский государственный университет

Главный редактор: Хохлов Д.Г.

Адрес:
432700 г.Ульяновск
ул. Водопроводная, д.5

Телефоны:
67-50-45, 67-50-46

Газета зарегистрирована
28.03.1996 г. Поволжским регионалным управлением Госкомпечати. С 1335.

Site design:
Виорика Приходько

Programming:
Олег Приходько,
Константин Бекреев,
Дмитрий Андреев

[Valid RSS]


Свежий номер   |   О нас   |   Для рекламодателей   |   Доска объявлений   |   Письмо в редакцию   |   Ссылки

Copyright © Вестник, 2001-2020